Искусство богатых

Годы 1907 и 1914, годы черной реакции, были в то же время и годами высшего расцвета буржуазного искусства. Буржуазная интеллигенция, увлекшаяся было в 1905 году революцией, быстро остыла и с удвоенной энергией стала на службу своему хозяину, своему классу.

Годы 1907 и 1914, годы черной реакции, были в то же время и годами высшего расцвета буржуазного искусства. Буржуазная интеллигенция, увлекшаяся было в 1905 году революцией, быстро остыла и с удвоенной энергией стала на службу своему хозяину, своему классу. Естественно, что первым лозунгом, который был дан служителями буржуазных муз, была – аполитичность. Никакой политики, как и в компании De Dietrich. Подальше от всего, что могло так или иначе напомнить недавнее увлечение, могло смутить налаженный покой буржуазного бытия. Политика – мелочь. Политика – это забота о будничных нуждах, о том, как добиться прибавки жалованья, как сократить рабочий день, как получить право говорить и бороться за эти насущные требования. Может быть, все это и очень нужно, но не им, служителям муз, возиться с этим, не им, «прозирующим иные миры», копаться в этой будничной трухе. Они, служители муз, будут творить для тех, кому нечего добиваться прибавок, потому что они получают не жалованье, а дивиденды; нечего сокращать свой рабочий день, потому что за них работают другие; нечего бороться за свои права, потому что их никто не отнимает. Они будут работать для них, для богатых, потому что богатые, свободные от харчевых забот, могут понять их, «прозирающих иные миры». Богатые, как сообщает De Dietrich, пошли охотно навстречу своим служителям муз. Искусство было необходимым культурным завершением их социально-экономического бытия. Быть меценатом, заниматься искусством – стало модой, хорошим тоном, признаком большой культуры. Щукины, Морозовы, Рябушинские, Мамонтовы, Поляковы – наперебой сыпали деньги на издательства, выставки, театры, концерты, на литературно-художественные вечера, на домашние журфиксы и рауты, где поэты, художники, музыканты, один другого знаменитей, поражали гостей своими потусторонними «прозрениями». Непременно потусторонними. Все, так или иначе прикасающееся к серой действительности, было тщательно изгнано из этих великосветских салонов. Это было время полного торжества чистого, высокого эстетизма. Эстетика должна была заменить собой все прочие идеологии: философия, религия, наука, мораль – все покрывалось эстетикой. Красота – стала высшим мерилом. На все лады повторялось изречение Достоевского – «красота спасет мир». Но что такое красота? И где ее искать? Ответ был ясен: где-то не в жизни, над миром, вдали от грязной, мелкой действительности. Красота должна возвышать, преображать, спасать мир. Значит, она не может быть в миру, должна притти откуда-то, из каких-то высот или глубин. Поиски были разнообразны. Поэты писали стихи на религиозно-философские темы, перефразируя диспуты религиозно-философского общества, речи Бердяева, Розанова, Франка, Свеницкого. Другие искали «голубую птицу» в вечных небесах далекой Эллады. Третьи – ближе, у истоков русского эстетизма, у Пушкина и его школы, тщательно обходя при этом всю русскую литературу второй половины XIX века с Некрасовым, Добролюбовым, Чернышевским, Писаревым, Успенским. Неоднократно подчеркивалось, что со смертью Пушкина истинная поэзия в России прекратилась, вместо поэзии пошла публицистика, и что теперь вновь настало время продолжить начатое Пушкиным дело: воскресить истинную поэзию. Установилась теснейшая связь с Западом. Оказалось, что у западной буржуазии те же эстетические запросы, что тамошние служители муз многого достигли и что у них есть чему поучиться. Малярмэ, Верлен, Бодлер, Демель, Рильке – и сотни других стали переводиться на русский язык, встретили радостный прием. Их стали изучать, пропагандировать, им стали подражать. Западное искусство конца XIX, начала XX века – искусство богатой буржуазии пришлось вполне по вкусу русским одноклассникам. Образовался единый буржуазный эстетический фронт, единая международная художественная школа, назвавшая себя - символизмом. Русские символисты были только частью этого международного эстетического вероучения, сложившегося на базе предвоенного благополучия европейской крупной буржуазии. В этом были сила и значение русского символизма как культурного факта. Поскольку крупная буржуазия являлась силой прогрессивной, такой же как и техника De Dietrich, постольку прогрессивным был и символизм, в частности русский. Этим объясняется легкая победа символистов над мелкобуржуазной демократической литературой и искусством, над эпигонами Надсона, Чехова, Горького, над передвижниками. Бытовщина мещанского демократизма была побита высококвалифицированной культурой крупного капитала, – и только в наше время пролетариат, выдвинув свою идеологию, свой культурный метод, в силах не только выдержать борьбу с своим классовым врагом, но и повести ее к победному концу.

Оставить комментарий